Сергей
Максимишин

Интервью с Сергеем Максимишиным

Иерусалим, 12 декабря 2024 года.

Как фотографа, Максимишина представлять не буду, достаточно того, что он двукратный победитель конкурса World Press Photo. Наша встреча имела, скорее, дружеский характер, но о фотографии мы тоже поговорили. Я приехал к Сергею в Иерусалим, в маленькую квартиру на улице Яфе Ноф (в переводе «красивый вид»), и попал сразу на обед. На кухне хлопотали главный повар и его супруга Маша, за их действием наблюдали собаки Зося и Малка. Как повар с многолетним стажем, сразу скажу, что готовит Сергей вкусно. После чая мы немного поговорили.

Меня давно интересует один вопрос: почему ты ушел из физики?

Из физики я ушел по ряду причин. Начну, с чего пришел к физике.Мы жили в Керчи, город на месте античных руин.Там мы с отцом по выходным ходили собирать монеты.И я весь был в этой антике, ездил на раскопки.Не было и тени сомнений, что археология – это мое будущее. Но я хорошо учился, математика и физика легко шли, выигрывал олимпиады.А в десятом классе, когда посмотрел великий фильм «Девять дней одного года», он мне всю жизнь поломал.Я решил, что археология – это не очень важное занятие, а важно делать бомбу и чтобы небо над нашей головой было чистое.Вот и решил поступать на ядерную физику. Это, конечно, была ошибка: в школе я был самый умный, окончил с золотой медалью. А, поступив, увидел, что далеко не самый умный.К середине же учебы понял, что в этой науке для меня нет места. Физики бывают трех сортов: физики-экспериментаторы (а у меня руки не оттуда растут), физики-теоретики (а у меня голова не так варит), физики-расчетчики (а у меня шило в заднице).

Я понял, что нужно идти в какое-то боковое направление, и пошел в Эрмитаж, вначале волонтером, потом писал там дипломную работу и туда же распределился.И все с целью поженить археологию и физику. Там я занимался экспертизой и атрибуцией монет и керамики. А потом просто перестали платить. 1991 год, жена и ребенок, а зарплата 14 долларов в месяц… И тогда я ушел из физики, понимая, что работа в Эрмитаже – это «работа мечты», что уход – жертва на алтарь семьи, а жизнь закончилась, и теперь я буду заниматься какой-то ерундой…

Мои друзья уже занимались бизнесом, и они наняли меня руководить предприятием в области недвижимости. Не могу сказать, что это было совсем неинтересно, но я тосковал, а в свободное время немножко фотографировал, еще с армии. И когда муж Машкиной подруги услышал по радио о наборе в школу фотожурналистов, я пошел на эти курсы, и у меня просто снесло крышу.Я жил от вторника до субботы – во вторник были занятия, а в субботубыл единственный день, когда я мог идти снимать. С другой стороны, я был убежден, что никогда не стану фотографом: моя семья – жена и двое детей – уже привыкла к определенному уровню комфорта… Но тут, на счастье, случился дефолт, банки перестали работать, а компания была завязана на финансировании… И я понял, что это шанс. «Известия» искали фотожурналиста в Питере, меня взяли, и через год я уже был в Чечне.

Когда ты начал работать фотографом, и тебе давали разные задания… Ты вообще нравственный человек?

Ну, слушай, не мне судить. Совесть вроде есть.

Когда тебе давали задание, и ты понимал, что результат будет острый, даже аморальный… Были такие случаи?

Ну я не уверен, что результат, но был процесс… Да, за несколько вещей мне стыдно… Все было, во-первых, от неопытности, а, во-вторых…Фотографы ведь – сумасшедший народ…

Есть такая шутка, из интернета, американский тест на моральную зрелость фотографа: идет фотограф по льду реки и видит полынья, а там президент Буш хватается за кромку… Понятно, что осталось несколько секунд принять решение – снимать горизонтальный кадр или вертикальный…

А если серьезно, то я могу рассказать: в Чечне, в марте 2000 года, погибла целая рота десантников. Они охраняли перевал, а через него шел Хаттаб и вел с собой 2,500 человек. Им предложили денег, чтоб освободить путь, и начался бой, всю ночь. Помочь не смогли из-за нелетной погоды. Погибли все, но и тех не пропустили. Они были настоящие герои, не по рассказам.И, естественно, Министерство обороны решило отпиариться на этом случае по полной. Они были все из Псковской военно-десантной дивизии, и на похороны только из Москвы привезли 200 журналистов, в основном, телевизионщики.И еще сотня приехала из Питера, я в том числе. Когда в крохотный собор Псковского кремля привезли 9 гробов, вошли вначале родственники, а потом ввалилась вся эта толпа, то там было, как в метро в час пик. И вот вся эта пресса начала броуновское движение в поисках сильно кричащей женщины, потому что, если женщина просто плачет, то на картинке этого не видно, а когда такую женщину находили, то выстраивалась очередь. В этой очереди я чувствовал себя полным идиотом, которым и являлся. Конечно, сейчас я хорошо понимаю, что есть вещи, которые снимать не надо, потому что на всех войнах женщины плачут одинаково. Так что такие случаи у меня были, и я думаю, что у всех были. А когда мы снимали в Беслане, то все хорошо понимали, что весь этот Беслан устроен для того, чтоб мы приехали и его сняли, потому что современная война начинается, когда CNN приезжает, и заканчивается, когда CNN уезжает. И после этого не только я, но и многие коллеги решили больше войну не снимать. Вобщем, фотожурналистика – это совсем не однозначная профессия, не всегда понятно, что хорошо, а что плохо. Для среднего обывателя, далекого от профессии, непонятно, в чем главная проблема.Все думают, что это проблема снимать или помогать, что неверно, – в 99% случаев можно и снимать, и помогать.

Случается и другая проблематичная ситуация – я снимал историю про беспризорников и буквально жил их жизнью. Однажды они пригласили меня на день рождения на чердаке. Ребята выпили водки с димедролом, они знают дозу, чтоб не уснуть, но этого было мало. Так они разлили клей по пакетам и стали его нюхать. Когда я пришел домой и начал сканировать негативы, вдруг услышал из-за плеча ледяной голос Маши: «Почему ты не отобрал клей?» У этой проблемы нет решения, либо мы работаем, либо нет.

А были другие случаи, когда ты гордишься тем, что ты снял, когда это что-либо изменило к лучшему?

Да, были. Но на самом деле фотография не меняет мир, и прошли те времена, когда фотография ребенка, бегущего из вьетнамской деревни, остановила войну. Правда, бывали случаи, когда фотография приносила пользу. Например, я снимал в Петербурге одну странную женщину, Ларису, которую называли «Лариса Ваше Собачество». Она сидела на Невском с парой десятков собак, просила для них деньги, издавала газету про этих собак, фотографировала их на открытки… очень странная. Я сделал историю про нее для «Огонька», потом эту историю увидели в Штатах и купили Ларисе квартиру, и она, со всем выводком, переехала из коммуналки в собственную квартиру.

Есть у меня к тебе такой вопрос: в свое время был известный неразрешенный спор между основателями агентства Магнум, Капой и Картье-Брессоном. Капа утверждал, что нужно снимать голую правду четко и быстро, а Брессон говорил, что необходима еще и художественная составляющая в кадре. Где ты в этом споре?

Наверное, я ушел из газеты именно поэтому. …И, наверное, я больше плохой новостник. Раз мы летели ночью в Чечне, и вертолет остановился подобрать раненых.Ночь, никакого освещения, и я снимал со вспышкой, а Юра Козырев, мой друг и учитель, стоял рядом и ничего не делал. Я спросил его: почему? «Вспышка – это некрасиво, не commeilfaut».Теперь, наверное, я с ним более согласен. Я не новостной фотограф, хотя работаю в газете с 2003 года. Мой жанр – это что-то между этнографией и антропологией, я снимаю про разных людей и не делаю новости. Поэтому я практически никогда не стою перед таким выбором.

Я просто вижу у тебя эту артистическую составляющую во многих фотографиях: в цвете, свете, композиционных решениях.

Ну есть, хорошо, это вопрос профпригодности…

Какая самая удачная твоя фотография? Есть такая? Одна или несколько?

Это очень сложный вопрос на самом деле, что такое удачная фотография.

Та, которую ты сам больше всего ценишь.

У меня есть целая теория по этому поводу. Смотри, мне кажется, что по-настоящему хорошая фотография – та, которая вышла за пределы коллег, фотолюбителей, фотокритиков, и ушла в народ. Лучший комплимент для фотографа – это услышать: «Ой, так это твоя фотография!» Таких фотографий в мире по сути немного, например, портрет Че Гевары или «Знамя над Рейхстагом». Есть куча великих фотографов, у которых в этом контексте нет ни одной хорошей фотографии, которым не повезло.Такую значимую фотографию назначают. Если спросить, сколько у меня таких фотографий, то, наверное, 2-3. Это портрет Путина, водитель с золотыми зубами и, возможно, фотография с горой окровавленных норок… это те фотографии, которые живут своей жизнью, они стали народными.Это далеко не мои любимые, но это те, по которым меня будут помнить.

А какие любимые?

Наверное, фотография с дагестанскими девушками… Из последних у меня есть картинка из Индии, где мальчик с голой попой стоит на разных планах… Есть еще… У меня меняется отношение к этим фотографиям… Есть фотографии, которые люди любят, а я нет.Есть и наоборот…

Скажи мне, когда ты увидел или почувствовал сюжет, локацию… Как ты их снимаешь?

Тут надо понимать, что… Я не люблю слово «сюжет». Сюжет для фотографии, как сценарий для кино, – только повод развести эту бодягу. Это далеко не самое важное, и нет такого сценария, который бы не смог испортить посредственный режиссер. Поэтому здесь важна совокупность параметров, и у меня время от времени начинает звенеть… Я иду, иду и вдруг понимаю, что здесь будет кадр, это почти мистическое. Думаю, что виноват цвет в первую очередь – я плохо вижу и, если надену очки, то снимать не смогу, у меня все рассыплется на подробности. Я вижу цветовыми пятнами… Увидел и знаю, что нужно остановиться, и здесь что-то будет. Если такая сюжетная фотография, которую очень любили в журнале «Советское фото», трогательные жанровые сценки, то это не самая сильная моя сторона… У фотографа есть три козыря: свет, цвет и ритм… И если ты зашел с этих козырей, то почти неважно, что там происходит.

И вот нашел ты такое место, которое зазвенело. Что дальше?

Ждать. Стоять и ждать, пока что-то случится, сверху пошлют что-нибудь, случайность… Фотограф – это охотник за случайностями. Мне кажется, что без случайностей не бывает фотографии. Работа фотографа это, когда боженька бросает сверху яблоки, ходить с большим подолом или небольшим – зависит от фотографа, пытаться эти яблоки ловить. Соответственно, самое главное качество фотографа – предугадать или найти место, где вероятность падения яблока максимальное. Второе – широкий подол,это талант.А третье – это долго ходить. Это все.

Скажи мне, что ты любишь в жизни, кроме фотографии?

Ну… миллион вещей. Во-первых, я собираю монеты, и я совершенно сумасшедший в этом. Во-вторых, я собираю старую фотографию. В-третьих, как ты уже убедился, люблю готовить. В-четвертых, или, во-первых, я люблю детей и внуков… В целом, я, как в фильме, Парамоша азартный.

Вот ты сейчас живешь в Израиле. Каково твое ощущение в этой стране?

Во-первых, я этой стране очень благодарен, что приняла меня, когда понял, что в России больше жить не могу.

Сергей, давай из уважения к нашим читателям мы политику обойдем стороной.

Так что тогда говорить, давай мы просто не будем касаться темы эмиграции.

Какие у тебя планы на будущее в смысле фотографии?

Сейчас я со студентами улетаю в Индию. Индии у меня уже столько, что уже давно пора сделать книжку о ней. С 2001 года я в Индии каждый год, кроме ковидных, у меня огромный объем с разных мест. По сути я книгу почти сделал, мы ее уже собрали с моим издателем, но эмиграция прервала процесс. В эту поездку я еще поснимаю и вернусь к начатому. Потом я поеду в Марокко, где еще не был, но это тактические поездки.

Стратегические вещи: уже год, как работаю над книгой о России, которая будет называться «Родина» и состоять из двух томов. Первый том – это мои фотографии, Россия в пространстве, я ведь объездил всю страну, не был только на Сахалине и в Калининградской области. Второй том –моя коллекция народной фотографии, где будет показана Россия во времени, от революции до перестройки. В одной книжке я фотограф, в другой – редактор. Это будут фундаментальные тома, 400 и 300 фотографий.

Есть также планы с городом Иерусалимом – я подружился с Мишей Королевым, известным поэтом, историком и культурологом, и мы собираемся что-то сотворить вместе.

Как твои друзья по всему миру относились и относятся к твоему шагу и творчеству?

В какой-то момент они все решили, что я сошел с ума, а потом привыкли. На самом деле это было неординарное решение – стать фотографом в 35 лет. Могло ведь не получиться. В России, да и не только там, нельзя быть плохим или средним актером, или средним художником, жалкое зрелище. Со средним фотографом тоже самое, это незавидная участь. Может, это было хорошо –принять опасное решение, меня это очень сильно мотивировало.Доходы упали ровно в 10 раз, а у меня семья и двое детей. Многим это показалось более чем странным. Спасибо жене Маше за терпение и понимание. Зато у меня выросли крылья. Недавно я читал советы одного американского миллионера детям, как стать счастливым. Вначале найти занятие, которое действительно нравится, а потом подумай, как на нем заработать, а не наоборот. Я счастлив, что эта мысль пришла ко мне тогда, и именно в работе фотографа воплотились все мои качества: любовь к путешествиям, умение ладить с людьми, моя любовь к картинке, причем, все равно к живописи или фотографии.

А какие отношения у тебя с коллегами,если они вообще есть?

Разные. Вообще, фотографы как бы следуют стихам Кедрина: «У поэтов есть такой обычай –в круг сойдясь, оплевывать друг друга». Но это до определенного уровня.Когда же фотограф достигает некоторого статуса, там уже не бывает войн. Но были в моей жизни моменты, когда я получал очень болезненные удары. Я стараюсь коллег не гнобить.

А бывают совместные проекты или обсуждения работ?

Совместных проектов не бывает, а обсуждения проектов и идей конечно имеют место. Потом,через меня прошло много студентов, они выросли и стали большими,и это мои друзья. Когда я даю мастер-классы по разным странам, 70% людей, едущих со мной, участвуют в них много раз, и это, как семья.А это фотографы, достигшие достаточно высокого уровня. Потом, я сейчас не нахожусь в конкурентной среде, не работаю на журналы и не забираю хлеб у коллег.

На этой ноте наша беседа прервалась, мне нужно было ехать в Тель-Авив, и мы тепло распрощались.